Триптих Наташе

I

Наташа, Наташа, подули холодные ветры,
пришли антиподы с повернутой вспять головой,
и мы нацепили бушлаты и теплые гетры
и вышли в открытое море в ночи штормовой.

Наш ботик прибило к скалистому голому брегу,
где пели гагары и прятался робкий пингвин,
где гордый варяг навалял тумаков печенегу,
где высился каменный Один, богов господин.

Наташа, Наташа, как холодно было, покуда
сюда Эдисон не провел электрический ток.
Но вместе с теплом появились Христос и Иуда.
И Запад стальными глазами взирал на Восток.

И мы наблюдали, как приговоренный Спаситель,
Петру подмигнув, оседлал электрический стул.
Обуглилось тело, Пилат спрятал руки под китель
и под воду, в Китеж, увел за собой караул.

Потом налетели на остров адепты ислама,
их рыжие бороды густо мелькали вокруг,
но храбрые госпитальеры и рыцари Храма
мечом и напалмом всех мавров уважили вдруг.

Потом полыхнула заря куртуазной культуры,
поэты тебя Мелисандой прозвали в те дни,
тобою пленялись магистры, князья, трубадуры,
и в честь твою много чего натворили они.

Они убивали драконов и злых великанов,
они на ристалищах мяли друг другу бока.
Потом они стали пить водку из грязных стаканов —
и тут наступили совсем уж другие века.

Тогда стало модным стрелять на дуэлях в поэтов,
поэтому я неожиданно в моду вошел,
и где-то в разгаре зимы уходящего лета
свинцовый свинец мою грудь наконец-то нашел.

Наташа, Наташа, ты помнишь, как все это было?
Ах нет, ты не помнишь, ты, кажется, крепко спала.
Ты даже не помнишь, взаправду ль меня ты любила,
ты даже не помнишь, кого же ты мне предпочла.

Клубился туман, под ногами хрустела морошка,
и я углублялся в загадочный утренний лес.
И с неба мне под ноги рухнула черная кошка,
когда в нее выстрелил парень по кличке Дантес.

II

Зарежь меня, парень, но только не больно,
чтоб кровь не бежала, чтоб я не кричал,
чтоб фройляйн Наташа осталась довольна
тем, как я вернулся к началу начал.

Тем, как я вернулся, как я окунулся
в мерцающий ужас седой пустоты,
как сонный Танатос перстами коснулся
моей головы, улетевшей в кусты.

Убей меня, парень, зимой или летом,
за фройляйн Наташу, за хлеб и за соль,
за то, что я звался российским поэтом,
чихая при этом на русскую боль.

За то, что шумят на пригорках березы,
за то, что Иванушку съела Яга,
за то, что на Волге июльские грозы
грозят опрокинуть ее берега.

Убей меня, парень, за золото лилий,
за яростный пурпур и крик «Ça ira!»,
за новых взрывателей новых Бастилий,
за фрейлин, пажей и министров двора.

Наташа, когда б не стремление к небу,
когда б не пьянящая звездная жуть,
я б не дал плененному вами эфебу
на ваших глазах мое сердце проткнуть.

III

Мы приходим друг к другу из снов и нам холодно в яви,
нас никто и ничто в этом мире не может согреть.
Вероятно, поэтому мы отказаться не вправе
от призванья красиво и холодно-ярко гореть,

создавая иллюзию пламени, праздника, света,
создавая иллюзию жизни, похожей на сон.
Дева, дева, не слушай возвышенных бредней поэта,
возвышая тебя, в черный холод несет тебя он,

в черный космос, в космический холод. И ты, без сомненья,
превратишься в красивую статую синего льда.
Но коль скоро сама ты пришла сюда из сновиденья,
то тебе не грозит замороженной стать никогда.

Нам с тобой нипочем проходить сквозь людей и сквозь стены,
сквозь цветы и понятия совести, чести и долга.
Милый призрак, сестра, обнажи предо мною колено,
я хочу целовать его трепетно, нежно и долго.