Утренняя прогулка с прелестницей в осеннем парке

Светает. В куртинах старинного парка
от холода ежатся голые статуи.
В озябнувших пальцах у Бахуса чарка —
у ног жмутся игрищ его завсегдатаи:

менады, сатиры, Силен со свирелью —
всем холодно позднею русскою осенью,
златой и червонной своей акварелью
хвалящейся перед рассветною просинью.

И Феба не греет сведенный на горле
коротенький плащ. Над сидящим Юпитером
два дуба корявые ветви простерли,
одев его плечи листвой, словно свитером.

Мой друг, не кидайте ревнивые взоры,
заметив, как взгляд я вперяю сочувственно
то в лоно Киприды, то в перси Авроры:
я плачу, наш климат им – ложе прокрустово.

Отрадно лишь то, что и вам они тоже
живыми и одушевленными кажутся.
Признаюсь, мне мрамор кумиров дороже,
чем то, что умрет и под землю уляжется.

Смердящих двуногих, тупых и безликих,
не жаль, как не жаль полевые растения,
не жаль никого, даже самых великих,
а жаль лишь плодов их крылатого гения.

Но, глядя на то, как всесильное Время
ест патиной бронзу и точит пергаменты,
гранитных колоссов швыряет на землю,
на мраморе оспины сводит в орнаменты —

sic! Глядя на это, я вдруг понимаю:
глупец, кто себя обессмертить пытается!
И вас, милый друг, я в объятьях сжимаю,
и сердце при этом, как губка, сжимается —

сжимается и разжимается, бьется,
и кровь моя резво по телу проносится,
и нежный мой ангел счастливо смеется,
по-детски целуя меня в переносицу.

И мы убегаем в охотничий домик
за дальним прудом, что вдоль ельника тянется,
там черный слуга, непоседа и комик,
камин раздувает с усердием пьяницы.

Охотничий домик, обитель беспечности!
Мне ноздри щекочет тигриная шкура,
а дивные нижние ваши конечности
взвились к потолку, как штандарты Амура…